Skip to content

Битвы за храм мнемозины. очерки интеллектуальной истории семен экштут

У нас вы можете скачать книгу битвы за храм мнемозины. очерки интеллектуальной истории семен экштут в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Историческая память и социально-ролевые функции историка, "Несбывшееся - воплотить! Сослагательное наклонение в истории, "Жужу, кудрявая болонка". Комнатная собачка и любовный быт эпохи, "И в этой минуте должно быть все…".

Прошлое и его репрезентации, Пространство интеллектуальной истории. Преемственность и разрывы в истории творческой деятельности. Купить за руб на Озоне. Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта. Заставлял маму во время подготовки к экзаменам слушать мои ответы. Она при этом как-то заснула, я не на шутку рассердился: Вот почему во время сдачи вступительного экзамена по истории СССР, когда мне задавали какой-то вопрос, я без всякой паузы начинал отвечать экзаменаторам — очень складно, очень логично и очень последовательно.

А если меня прерывали и просили, рассказать, скажем чуть подробнее, я мог мгновенно перестроиться. В моем возрасте, я думаю, это умели делать единицы. То есть меня было очень сложно ввести в ступор. Ещё я ходил на подготовительные курсы и видел, что уровень моей подготовки ничуть не уступает окружающим. Кроме того, еще в школе у нас был очень сильный литературный кружок, и я его посещал.

Каждое лето мы ездили то в Феодосию, в картинную галерею Айвазовского, то в Пятигорск, по Лермонтовским местам, то в Тригорское и Михайловское — по Пушкинским местам, и, естественно, в Ленинград и в Москву.

К тому же, в Сочи приезжали на гастроли лучшие театры Москвы и Ленинграда, а я был заядлым театралом и на все эти представления ходил. И в Эрмитаже я побывал, и в Третьяковской галерее. И приходил я туда, предварительно изучив путеводитель и зная, что я хочу увидеть. Я был как чистый лист и активно впитывал все новые знания. И вот мы подошли к экзаменам. Я очень четко выбрал момент, когда надо отвечать, т.

Передо мной было два человека, которые очень позорно отвечали. Это была косноязычная школьница и какой-то слабо подготовленный парень со стажем. Дальнейшее знаю из третьих уст. Якобы после этого столь продолжительного экзамена из дверей аудитории, где проходил экзамен, вышел такой невысокий бодрый парень в очках, а за ним — два измочаленных преподавателя. Это уже рассказывали, как анекдот.

Но спрашивали меня минут пятьдесят, если не час. И они поставили мне пятерку! При этом был один важный момент. О нем мне потом рассказал сын профессора, мой однокурсник. В приемной комиссии как-то пропустили тот факт, что я - медалист. И я сдавал историю не вместе с медалистами, а в общем потоке.

И я помню, как председатель приемной комиссии с такой кислой-кислой улыбочкой мне говорит: А я широко улыбнулся и сказал: Так вот, я хочу сказать, что евреев не принимали, но тем не менее, евреи были.

Например, со мной учился сын одного из создателей атомной бомбы. Его отец был лауреатом Ленинской премии. Как вы знаете, был сталинский закрытый указ, по которому детям тех, кто создавал ядерное оружие, было гарантировано поступление в вуз без экзаменов.

В дальнейшем им было гарантировано трудоустройство в системе Академии наук. И потом, уже где-то на пятом курсе, вдруг появился сын генерал-лейтенанта, одного из первых Героев Советского Союза. До этого он с нами не учился. Понятно, что на экзаменах мне несколько занижали баллы.

Красный диплом я получил, но никаких именных стипендий, ничего, естественно, не было. В ряде случаев мне приходилось пересдавать. Например, высшую математику, я пересдавал трижды, чтобы получить пятерку.

И когда меня спросили, чем объясняется такое упорство, я сказал: А для меня это было совершенно неприемлемо. Экзаменаторы, конечно, несколько обалдели от такой наглости, так как это был первый курс. То есть характер на тот момент у меня уже сформировался. Я был сын своего отца. Папа был человек бесстрашный. Войну закончил 12 мая года в Чехословакии: Он ничего не боялся. И, когда после моих каких-то рискованных поступков меня спрашивали, а почему я это сделал?

Я отвечал, что я — сын боевого офицера, а меня самого на военных сборах танками обкатывали …. Так что то, что я оказался на философском факультете было закономерно для моего индивидуального развития. Я настойчиво занимался историей все эти пять лет студенческой жизни плюс три года обучения в аспирантуре. Представляете, студент философ пишет не о марксизме-ленинизме, а о Древнем Риме!

Причем, я пошел специализироваться сначала на кафедру исторического материализма, а потом ушел оттуда. Мне постоянно давали понять, что здесь не истфак.

Уже после защиты докторской я на одной международной конференции встретился со своим бывшим оппонентом. И мы как-то с симпатией отнеслись друг к другу. А он, между прочим, по базовому образованию историк. Точно так же, как историком по базовому образованию был Юрий Константинович Плетников, который сначала был моим университетским преподавателем, а потом председателем Ученого совета в Институте философии РАН, где я защищался.

Так вот, мы с моим бывшим оппонентом разговорились, и он стал какую-то свою историософскую теорию излагать. И дальше начинает излагать. Я вновь ему возражаю: И тогда он очень раздраженно мне сказал: Понимаете, именно такой подход меня и раздражал на философском факультете: Был у нас на факультете профессор Владимир Иванович Разин, он был очень большим антисемитом и меня сразу невзлюбил, хотя бы потому, что я учился в одной группе с его сыном.

Так вот, этот Владимир Иванович Разин, читая курс исторического материализма, рассказывал про закон возрастания роли народных масс в истории, открытый Лениным. Сравните, например, восстание под предводительством Степана Разина — это просто восстание, с крестьянской войной под предводительством Емельяна Пугачева — это уже качественно иной этап. Пугачев уже создает военную коллегию из числа своих сподвижников.

Ничего подобного у Степана Разина не было. При этом профессор мог сказать на лекции такую вещь, что при проклятом царизме только дворянин мог быть офицером. А я на тот момент уже знал реальную историю. Я, например, знал, кто такой граф Евдокимов, фактический покоритель Кавказа, служивший при князе Барятинском. Он был сыном военного писаря.

Я знал историю вице-адмирала Макарова, который был сыном простого матроса, ставшего потом офицером флота. Я знал еще множество других примеров. И я понимал, что то, что нам рассказывают, мягко говоря, плохо соотносится с реальной историей. Дальше я занимался по сути самообразованием. При этом я написал кандидатскую и защитился. Представляете, что значило в году стать кандидатом наук в 25 лет? Я защитился по Марксу, по теории общественно-экономических формаций. Диссертация моя была достаточно оригинальная.

Прозвучала такая мысль, что, в общем-то, по сути — это готовая докторская. Зная уровень работ того времени, я понимал, что это не было преувеличением. В самый последний момент, уже на пятом курсе, я поменял кафедру. Ушел с кафедры истмата, понимая, что меня там очень не любят, перешел на кафедру истории марксистко-ленинской философии. Именно эта кафедра и рекомендовала меня в очную аспирантуру.

Оказалось, что Маркс незадолго до смерти, попытался существенным образом трансформировать свою теорию. И тут произошел скандал. Оказалось, преподаватели философского факультета и сотрудники кафедры, которые позиционировали себя, как марксисты, не знали о существовании у Маркса этой работы!

На что я сказал: Для всех это было, конечно, шоком, потому что они не знали, что есть такая работа. Не говоря уж о том, что они ее не читали. Итак, я перешел на марксистко-ленинскую философию, где у меня был очень сильный научный руководитель. Доктор философских наук Виктор Алексеевич Вазюлин, ставший профессором уже после моей защиты. Перед именем этого человека я благоговею. Это был энциклопедически образованный ученый, который знал всё. У нас с Виктором Алексеевичем сложились очень доверительные отношения, он не мешал мне работать самостоятельно.

Обычно научный руководитель подает аспиранту какую-то свою идею, предлагает разрабатывать какую-то собственную концепцию. Тут ничего таково не было: Я ему благодарен за то, что оно помог мне состояться. Потому что сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что такого отношения учителя к ученику, обычно не бывает. Дальше произошло то, что произошло. Декан Анатолий Данилович Косичев хотел оставить меня на кафедре, но секретарь парткома факультета не дал на это своего согласия.

Я в срок защитил кандидатскую и не мог найти работу в течение трех месяцев. Стал проводить социологические исследования на строящихся атомных электростанциях и на других объектах энергетического строительства.

В конце работы в институте фактически возглавлял социологическую службу союзного министерства. Я достаточно динамично поднимался по карьерной лестнице. Через три года работы получил старшего научного сотрудника — а это был институт первой категории, стало быть рублей в месяц, а после пяти лет научной работы — рублей.

Это были по тем временам очень хорошие деньги. После пяти лет пребывания в должности старшего научного сотрудника, когда началась перестройка, я был официально утвержден заведующим сектором социологии и стал заметной фигурой и в министерстве, и в институте, где вместе с филиалами было шесть тысяч человек.

Получил предложение стать начальником отдела в Минтопэнерго, заместителем начальника главка. Мне, как вы понимаете, все это не очень сильно нравилось. В институте отсутствовала академическая свобода. У меня не было библиотечных дней. Я ходил на работу с девяти до шести. Ни о каком творческом отпуске для написания монографии или докторской нельзя было и заикнуться.

У нас, однако, была система отгулов. Например, на овощную базу в рабочий день сходил и получил отгул. Если сходил в воскресенье, то два отгула, а если на Первое мая, то три отгула.

В дружину сходил, вечером подежурил — это полотгула. Таким образом, я накопил большое число отгулов и, присоединяя их к отпуску, стал писать докторскую диссертацию про поиск исторической альтернативы декабристами. Написал я ее, когда мне было где-то 34 года, но надо было дождаться сорока лет.

Не вижу в этом своей особой заслуги, но считаю несомненным свидетельством того, что я, как учёный развивался независимо. Нужна была еще монография. Если монографии не было, на защиту не выпускали. Незадолго до его смерти выяснилось, что мы с ним близкие родственники: Выяснили мы это совершенно случайно.

Мы достаточно близко с ним общались, он мне дарил все свои книги. Но потом он сказал: И он был счастлив. Причем для него это было некоторой неожиданностью: Так получилось, что декабристы меня сопровождали всю мою жизнь.

Чуть ли не с седьмого или восьмого классов. Для вас, человека, который писал о них и защищался, я думаю объяснять все это лишний раз не нужно. И Эйдельману незадолго до его смерти я успел подарить эту свою публикацию в Вестнике Московского университета. Я этот момент очень хорошо запомнил. Я ему подарил оттиск и сказал: На что он мне ответил: Он успел статью прочитать, и она ему понравилась.

Было это за несколько дней до его смерти. Я тогда еще обратил внимание, что у него было несколько одутловатое лицо, и по виду он мне показался не очень здоровым. Я еще помню другое. Когда мы с ним разговаривали, я ему сказал, что должен делать доклад о декабристах в Институте всеобщей истории Академии наук, и было бы очень хорошо, если бы он пришёл в качестве оппонента.

По-моему, за три или четыре дня до моего доклада. И еще я помню, что незадолго до его смерти, когда мы встретились, я ему сказал: На что он сказал: Некоторые вещи я слышал в ваших докладах, до публикаций, — это понятно.

Я подумал, что нужны хоть какие-то портреты, жанровые гравюры, я изложил ему эту концепцию. Сейчас я понимаю, что это было абсолютно новое слово, потому что тогда иллюстрированных монографий не существовало, это вообще казалось, каким-то оксюмороном. Картинки, выбирали, на минуточку, Ираклий Андроников и Михаил Беляев, автор книги о рисунках Пушкина. Два известных человека подбирали. Но академик всё равно считал, что картинки — это для детей, а для серьезных читателей они не нужны.

Потом я эту идею реализовал в собственной научной монографии. Эта книжка вышла в году, за несколько дней до дефолта. Я развивался сам по себе, не испытывал влияние среды. А если и испытывал, то в минимальной степени. Я очень быстро сообразил, что для того, чтобы состояться, я должен выдать работу высочайшего качества.

И, возвращаясь к вопросу о еврействе, я понимал, что мне нужно быть не в два, а в три раза лучше, чтобы претендовать на равенство. Есть ведь известная мысль о том, что еврей добивается превосходства именно потому, что ему отказали в равенстве. Я прекрасно понимал, что мне малейшая ошибка не простится, и что мне нужно быть безупречным. Я ощущал это давление, это притеснение, осознавал его несправедливость.

Я считал, поскольку мой отец защищал Родину, он заслужил то, чтобы его дети имели все права на образование, выбор профессии и работу по специальности. Но в этом было отказано. Потом с этими же проблемами столкнулись и мой младший брат, и моя сестра. Таким образом, мне постоянно приходилось преодолевать все эти негативные явления, связанные с государственным антисемитизмом в СССР. Однако не будем преувеличивать важность этой проблемы: Есть вещи более значимые для всей научной корпорации.

Когда я учился в аспирантуре, мне говорили: Потом стало ясно, чтобы себе хоть что-то позволить в науке, надо быть доктором. Дальше, как правило, мы видим обыкновенную историю: Я всегда работал много, интенсивно, целенаправленно и, с моей точки зрения, очень организованно.

Я и сейчас, когда читаю книгу, составляю конспект. Как вы понимаете, никто меня не заставляет этого делать. Сейчас я на секунду включу камеру, вот смотрите, видите, толстый трехтомник — это переписка швейцарца Лагарпа с Александром I.

Это вот закладки, видите. При том, что я это только начал читать. Причем, закладки разного цвета. Это тоже имеет значение? Но это я вам рассказываю, не для того, чтобы похвастаться. Так что я составляю конспект, не буду вам демонстрировать свои шикарные перьевые ручки…. Вот записная книжка в настоящем кожаном переплете. Это известная фирма Letts в Великобритании. Такой записной книжкой пользовался еще Василий Андреевич Жуковский.

Letts выпускает их с года, представляете! Это ли не наглядное прикосновение к Истории. У меня количество записных книжек составляет несколько десятков.

Соизмеримо с их количеством у князя Вяземского, Блока и Чехова. Надеюсь, вы не станете воспринимать мои слова слишком серьёзно, ибо говорю я их с иронией. Начиная с третьего курса, я веду эти записные книжки, постоянно делаю какие-то записи. Открыл свою старую записную книжку, увидел тезисы и план статьи, а уже потом сел за компьютер и очень быстро написал свой трактат.

Я никого не предполагаю агитировать и призывать обзаводиться записными книжками, но хочу отметить, что записная книжка — это культура работы, увы, её нет сейчас ни у моих современников, ни у молодежи. Компьютером или планшетом сейчас пользуются уже дети в детском саду. Но компьютер не позволяет работать так, как это позволяет бумага. Поэтому на подготовительной стадии написания новой книги я почти не пользуюсь компьютером. И это, как я считаю, позволяет добиться другого качества работы и совсем другой ее скорости, в несколько раз повышая результативность научного труда.

Беру — и формулирую. Свою первую книгу и обе диссертации написал пером: Они до сих пор пишут! Сейчас свои книги я диктую. Но какие-то концептуально важные вещи, всегда пишу на бумаге.

Когда собирал материал для книги о Юрии Трифонове, с интересом узнал, что Трифонов добивался абсолютной прозрачности первого абзаца собственной книги и старался написать этот абзац без всяких помарок. Он признавался, что иногда уходит пачка бумаги, чтобы сформулировать ту мысль, которую он хотел.

Для меня это близко, для меня это понятно, хотя это несколько не укладывается в те традиции, которые существовали и существуют. Несколько лет тому назад я решил написать книгу о поэте Серебряного века Иннокентии Анненском. И, вы не поверите, я, наверное, в течение недели мучительно размышлял, какими чернилами я буду делать подготовительные записи и составлять конспекты. Перед этим я купил отличную ручку Waterman Charleston с золотым пером, покрытым родием, она была сделана в стиле ар-деко.

Это не совсем эпоха Анненского, но чисто теоретически у его младших современников могла бы быть подобного рода ручка. И вот я стал размышлять, какие чернила мне нужны, какого цвета? Наконец, я остановился на коричневых чернилах. Дальше еще потребовалось время, чтобы их найти. Потому что в Москве таких чернил не было. Дальше я размышлял, в чем я буду делать эти записи. Наконец, я сообразил, что мне нужны тетради в тканевых переплетах своей любимой фирмы Letts и выбрал переплет благородного цвета бургунди вишневый, темно-красный, цвет красного вина.

Наконец, получил эти тетради из специализированного московского магазина Индиноутс indinotes и стал делать записи. И на написание этой книги у меня ушло две роскошных тетради фирмы Letts, в них я составлял конспекты, и три менее пафосных блокнота на спирали для рабочих записей и планов. Все это мне было нужно для постижения внутреннего мира Иннокентия Федоровича Анненского. Когда я закончил делать записи, каково же было мое удивление, когда я выяснил, что Анненский писал чернилами такого же коричневого цвета!

Но, с другой стороны, тут не было ничего удивительного. Потому что в то время были ореховые чернила, а они, как правило, коричневые. А вот этот темно-красный цвет — вишневый — выяснилось, что он тоже любил книги в переплете такого цвета. В момент смерти на ступеньках вокзала в руках поэта был кожаный портфель темно-красного цвета.

И чтобы завершить эту тему, хочу сказать, что у меня очень сильная интуиция, так сказать, звериная. Можно было бы отдельно рассказать, как я ее почувствовал, но она у меня есть, и она очень сильна. Мои знакомые не удивляются тому, что я могу позвонить им за секунду до того, как их рука потянулась к телефону, чтобы связаться со мной. Это уже никого не удивляет. Это уже воспринимается друзьями как данность.

Таковы два судьбоносных события в моей жизни, которые произошли в один день. Месяц был испытательный срок, что-то такое. В течение двух лет я пытался туда устроиться, и был такой там первый заместитель главного редактора, — злобный антисемит, который делал все, чтобы я туда не попал.

Но в итоге меня туда взяли. Первая книжка вышла как раз в день сорокалетия. После выхода книги я сменил место работы.

Вы не поверите, когда я оформлял пенсию, выяснилось, что у меня всего два места работы…. Доктор философских наук Ведущий научный сотрудник, Центр истории искусства Родился 20 сентября года в семье офицера, участника Великой Отечественной войны. Окончил среднюю школу , золотая медаль. Окончил философский факультет Московского государственного университета , диплом с отличием и очную аспирантуру философского факультета Московского государственного университета , защитил кандидатскую диссертацию.

Доктор философских наук Диссертация защищена в Институте философии РАН. В течение 15 лет, с по год, занимался экономической социологией и социологией труда. Имеет опыт руководящей работы. Руководил социологической службой Министерства топлива и энергетики. Проводил социологические исследования и занимался системой обеспечения безопасности на крупнейших объектах энергетического строительства, прежде всего, на АЭС атомных электростанциях.

Работы по альтернативной истории и контрфактическому моделированию. Участник работы Мирового культурного форума Тайху, Китай; мая года.

© 2018 All rights reserved.