Skip to content

Книга записки уголовного барда часть 2

У нас вы можете скачать книгу книга записки уголовного барда часть 2 в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Но случись писать книгу, как, к примеру, эту, — тут уже приходится в этой самой памяти покопаться. Всего прожитого в ней не сыскать, а что и сыщешь — то как обрывки, клочки, вроде записок из далекого времени, которое она уже перекрасила в пастельные тона, сточила в нем острые углы и выдернула занозы. Но каждый раз стоя на сцене, исполняя эту песню или еще дюжину записанных в тот же год, хоть мельком, я вспоминаю что-то из этой книги. Если просят рассказать со сцены что-нибудь интересное из прошлого, хочется вспоминать только веселое.

Невеселое — тоже в шутку. Но есть и такое, что никак не становится шуткой. И как его ни крути, ни укрывай добрым, ни ряди в улыбки — не рядится. А у песен такая чудная биография: Не было бы песен — не было бы этой книги, которая не только обо мне, но и о времени, застывшем в ключках записок.

Память их не успела стереть или спрятать далеко-далеко. Процедура разгрузки вагона была обычной, к которой я уже привык.

В тамбуре собака с конвоиром, на перроне собак кишмя, конвоя еще больше. Нужно быстро выпрыгнуть из вагона с вещами, сесть возле него на корточки, руки за голову, вещи рядом. При этом еще до пробежки по коридору из клетушки громко и отчетливо выкрикнуть имя, отчество, год рождения, статью, срок.

Дальше сесть по четыре в ряд, в колонну, состоящую из таких же, выскочивших ранее. На меня вытаращились все кто мог. Конвой, сопровождавший нас в дороге, первым делом сообщил встречавшим об этом.

Собаки рвались и взахлеб лаяли, солдаты таращили глаза. Короче, посидите — поймете. При этом через каждые два-три слова он вставлял еще более отборную матерщину.

Просто играл как в каком-то диком театре свою роль. Он говорил с блатным акцентом, криво улыбаясь и помогая себе очень выразительной распальцовкой. Кроме этого, находился либо в легком подпитии, либо с перепоя. Румянец на щеках и повышенные тона явно указывали на это. Тут тебя уже давно ждут. Я тоже иногда твои песни пою, по пьяни, ха-ха-ха! И я тоже Александр. Сашка Блатной меня зовут, понял?

Но блатовать могу здесь только один я. Он красовался и рисовался перед конвойными, которые подобострастно на все его перлы кивали головами. А эти отслужили и опять к себе урюком торговать поедут. Потом вас всех переведут в карантин. А оттуда уже кого куда.

На шмоне, к моему удивлению, у нас ничего не отняли. Просто вещи вольного образца, как то — шапку, дубленку и кроссовки заставили сдать в каптерку на хранение. Сколько времени провели мы в отстойнике, уже не помню. Помню только, что постоянно заглядывали к нам незнакомые люди в форме.

По каким-то формальным предлогам, но было ясно, что приходили поглазеть на меня: Всех повели в карантин. Карантином был отдельный барак в самом конце зоны, рядом со столовой. Как и остальные бараки, он был обнесен локалкой. Только покрашенная в голубой цвет и размерами побольше. Единственное их достоинство было в том, что они были не пидоры — пидорам и опущенным возить воду и трогать продукты в лагере запрещено.

В остальном это были полуголодные, драные, замордованные люди, с безумной тоской в погасших глазах. Все, что я раньше слышал об этом лагере, начинало приобретать реальные очертания и походить на правду. На календаре была весна. Апрель месяц, а весной здесь и не пахло.

Небо было свинцового цвета. Солнце ненадолго появлялось и снова исчезало до следующего полудня. Ветер дул несильный, но какой-то леденящий и пронизывающий… Вокруг — болота, оттаивающие на несколько месяцев лета, после которых — опять мерзлота. Вечная мерзлота, на глубине чуть больше метра.

Но сейчас я еще этого не знал. Сейчас я молча смотрел на эту пару людей, запрягающихся в телегу и по-бурлацки бредущих за водой. Ее мне с сегодняшнего дня предстояло пить.

Двор карантина, обнесенный забором из железных штырей, был полностью вымощен досками, меж которыми не было ни сантиметра живой земли. Как и вся жилзона, он стоял на слоях бревен, которые настилали рядами, а затем сверху обшивали досками.

Лагерь ютился на болотине, поэтому весной, когда болото оттаивало, сквозь доски проступала вода, и тогда снова клали бревна, и снова поверх них набивали доски. Иногда это делали каждый год, иногда через два. Слои тонули в топи, у которой, казалось, нет дна.

Ходили слухи, что с момента основания лагеря толщина этого жуткого плота дошла до 10 метров. Вполне возможно, что за 50 лет так и было.

Лесные лагеря основывались либо на болотах, либо в непролазной чаще. В углу карантинного двора стоял деревянный сортир размером с большой сарай. Вонючий и крашенный известкой.

Рядом — вросшая в бревенчатый панцирь пара берез. Со стороны казалось, что растут они прямо из бревен. Весна еще не пришла, и поэтому были они голы и на вид давно отсохшие. Двор был всегда полон народу, который по двое, по трое тусовался туда-сюда.

Кто курил, кто стоял в очередь заварить банку кипятку самодельным кипятильником. В бараке розетки не было, и все в целях пожарной безопасности было перенесено во двор. Да и потому, что народу проживало больше сотни человек — протолкнуться и так негде. Для этого на улице стоял столб, вдоль которого был прилажен провод, деревянная площадка и две оголенные розетки.

Кипятильники были зоновской конструкции. Две металлические пластины, между ними по краям тонкие дощечки или текстолитовые планочки. Все это обмотано для скрепления нитками. Расстояние между пластинами чуть меньше полусантиметра. В каждой с краю дырочка, в нее просунут и закручен провод. Что-то типа двух электродов. Другие два конца — голые, почерневшие. Их втыкали в контакты оголенной розетки, а сам кипятильник — в банку с водой.

Две-три минуты — и вода закипает. Далее — кто чего желает: По инструкции эти приспособления были строго запрещены, но начальство на такие мелочи закрывало глаза. Водопровода нет, горячей воды нет, ни хрена нет. Поэтому, чтобы не жаловались лишний раз и не писали прокурору, на всё это смотрели сквозь пальцы. Правда, перед прокурорской проверкой из областного центра провода обрывали, водовозные телеги с бочками прятали, опущенным запрещалось даже нос высовывать.

Состоял совет в основном из пидоров и опущенных. Были и состоящие в нем формально, даже кое-кто из бригадиров, завхозов и просто поверившие начальству, что благодаря этому членству можно освободиться досрочно. Но вдоль лежневки стояли в основном пидоры. Те, которые чистили сортир, двор и убирали барак. Этим было уже ничто не западло. Да их никто и не спрашивал. Альтернатива простая — или на лежневку, или отпинают все внутренности. И не дай бог пожалуешься приехавшему прокурору.

А там — вообще петля. По выходу же из трюма в бараке ждет другой суд. Завхозу и бригадиру от начальства за жалобу влетит, поэтому бить будут беспощадно.

После этого даже просто выжить — большая проблема. В карантин мы шагали без особого энтузиазма, но порядок есть порядок. Вместе со всем прибывшим этапом ввалились в этот самый двор и прошли в барак.

Дядька в годах, очень приветливый и радушный. Он уже знал, кто я и кто со мной — в лагере новости разносятся мгновенно. Здесь как и в тюрьме: Бросили на койки матрасы, распихали барахло по ящикам. Александр, чего сидите, заходите ко мне, чайку попьем. Расскажете, чего хоть в мире делается. Жил он в отдельной комнатушке — очень большая по лагерным меркам привилегия.

У него была плитка, посуда, телевизор. Кровать с панцирной сеткой. Для лагеря тех времен — довольно круто. Было видно, что в глазах лагерного начальства он фигура заметная. Да и просидел уже больше 10 лет. Этот знал про лагерь все. Тем более мы в лагере первый раз. Тюрьма — тюрьмой, а лагерь — совсем другое. Следственный изолятор — это, если так можно сказать, подготовительные курсы.

А здесь уже все по-настоящему — другой мир. Со своими законами, традициями, жесткой иерархией и подводными течениями, которых тот, кто не сидел, никогда не разберет, не поймет и, случись попасть сюда прямо с воли, может наступить на такие грабли, которые перечеркнут всю его лагерную биографию.

Чистов как опытнейший зэк, отсидевший долгий срок, тоже осторожничал и в разговоре начал тонко прощупывать, кто мы и что у нас на уме. Характер, материальное обеспечение, профессия, бойцовские навыки. В лагере нет мелочей. А уж эти вещи тем более важны. Более всего интересовал его, конечно, я. Толю он спрашивал как будто из вежливости. Но и в его ответах он пытался уловить то, что на словах не говорится. Он прекрасно и одним из первых знал, сколько нас пришло — на то здесь и посажен.

То, что он напрямую работает со штабом, объяснять нам было не надо, но не говорить ничего о себе было нельзя. Нужно было заводить знакомства, связи. Иметь хотя бы первое представление о том, каков этот лагерь. Что можно, что нельзя. Вы, главное, пока никуда не лезьте, присмотритесь.

Что непонятно — спрашивайте у меня. Сейчас ваши личные дела пробивают. Потом будет распределение по бригадам. Может, корочки электрика, тракториста? Но тебя, Александр, наверное, в клуб заберут.

В клуб пошел бы? Будут фаловать в СПП — не соглашайся. Скажи, мол, поживу, осмотрюсь, потом решу. В быковую не отказывайся. На распределении все кумовья сидят, хозяин, зам. От них все и зависит. В жилзоне, конечно, получше: Как зима настает, мороз минус пятьдесят, так тут ломятся и в шныри, и в водовозы, лишь бы в тепло.

Пробежал холод, и на душе стало тоскливо и тревожно. Это уже не из рассказов Варлама Шаламова и Солженицына. Восемь лет… И надо выжить. И не просто выжить — прожить достойно. А главное — выйти. Хотя до этого еще ой как далеко. Чистов прочитал мои мысли. В лагере все, кто просидел больше пяти лет, читают по глазам и по таким мелочам, которых на воле просто не замечают. Сюда мутноголовых, тяжелостатейников со всей страны свозили. Сейчас, правда, уже не то, что десять лет назад.

Но я еще застал. Раньше шесть лет здесь самый малый срок был — в основном от десяти до пятнадцати. Я застал еще людей — четвертаки добивали. Раньше полный беспредел был: Людей тут ломают как спички. На моем веку такие росомахи были, по полсрока, по десять лет блатовали, а на одиннадцатый — вдруг в пидорах оказывались.

Вон, Коля Фиксатый червонец отмотал, с блатными весь срок откантовался. А потом в карты проигрался в хлам. Ответить не смог, рассчитаться тоже.

Так с петухами срок и добивал. Здесь хуй кто поможет. За карты, мужики, не беритесь — дохлый номер. Да что — Фиксатый… Были еще. Один, не помню кликуху, проиграл — ему постановку сделали, так он, короче, в запретку ломанулся.

Его с вышки чурка застрелил. Одно, в натуре, хорошо — мужиком актировался. Да это место тут рядом. Старики его еще помнят. Короче, потом как-нибудь расскажу. По приговору — одно, а в натуре — совсем другое. Давай вечером заходи, после отбоя, посидим, поговорим. Я тебе кое-что посоветую. С бригадирами перетру кой чево. А пока пойду, мне тут надо в одно место, ручки шлифануть.

Шнырь подлетел к въезжавшей во двор бочке с водой и с размаху несколько раз ударил по загривку одного из водовозов. Тот покорно съежился и после каждого удара повторял:. Давай на скороту ворота закрывай, животное!

Шнырь определенно рисовался перед завхозом Чистовым. А там обязательно ждало самое тяжелое рабочее место. Мужики его к себе близко не подпускали. С пидорами тоже никак нельзя. Поэтому, как на фронте, приходилось искупать неудавшееся шныревство кровью и ударным трудом. Некоторым, правда, удавалось вернуться на прежнее место.

Обычно это бывало, если на свидание привозили хороший грев и пару сотен рублей. Грев завозился через бригадира, деньги — тоже. У него они и оставались. А платой за это было ходатайство перед отрядником о том, что человек исправился и что шнырем, мол, был незаменимым.

Бригадир делился гревом с завхозом, завхоз — с отрядником, и вопрос решался. Проще говоря, завхоз и бригадир — самая важная пара при решении любого вопроса. Отрядники многого не знали.

А если и знали, то, конечно же, с их слов. Потому все кадровые назначения производились по мнению этой лагерной элиты. Шнырем в зоне человек становился всего один раз. Дальше ему постоянно приходилось рвать когти, гонять пидоров на чистку сортира, стучать, шарить и докладывать о том, что услышал и увидел: И, разумеется, насмерть хранить бригадировы и завхозовы тайны.

Тайны, иногда превеликие и страшные.

© 2018 All rights reserved.