Skip to content

Свобода... для чего? Жорж Бернанос

У нас вы можете скачать книгу Свобода... для чего? Жорж Бернанос в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Созданные им образы, рожденные под знаком сатаны и его исчадий, открытые и соблазнам, и духовным исканиям современного мира, принесли автору славу соперника Достоевского. В приключении он видит сверхъестественное, героем эпопеи делает священника. В публицистике Бернаноса та же энергия, а вместе с тем — беспощадная ирония и живое чувство юмора становятся оружием в битве с несправедливостью, посредственностью, с обществом, предавшим забвению ценности: Осталась кипа рукописных тетрадей, отдельных листов, более или менее выправленных машинописных копий: Во время своих поездок с выступлениями Бернанос каждый день почти полностью переписывал прочитанную накануне лекцию, всегда ею не удовлетворенный, а кроме того, записывал отдельные фрагменты своих бесед со слушателями, постоянно что-то в них изменяя, предполагая затем включить их в сорбоннскую или в женевскую лекции.

Перед нами оказалось множество вариантов одних и тех же текстов, а также фрагменты рукописей, где первоначальный порядок часто невозможно восстановить. Мы приняли, думается, единственно возможное решение: Из одного раздела в другой переходят всё те же тревожные мысли, почти наваждения.

Мы нашли нужным удалить лишь буквальные повторы, ни в коем случае не внося в тексты изменений или купюр. И в самом деле, Боже мой, для чего она нужна — свобода? Зачем существуют свободные или слывущие свободными страны — Франция и ее европейские сестры, для которых идеал свободы составляет главное наследие христианских народов старой Европы?

Приписываемая Ленину острота, давшая название сборнику последних лекций Бернаноса, может показаться не такой уж актуальной в сегодняшнем мире, ведь демократические свободы худо-бедно прокладывают себе путь, хотя и остаются еще на земле обширные пространства, где под разными личинами царит рабство, недовольных бросают в тюрьмы, массы людей подвергаются идеологическому или экономическому гнету.

Но так ли реальна свобода, которой мы наслаждаемся? Разве мы не видим, как день ото дня усиливается власть государства, а технократия все глубже внедряется в нашу повседневную жизнь? Трудно не заметить миллионов отверженных, они — продукт нашего общества: Действительно, в конце концов, для чего нужна свобода? Это роскошь… Именно так формулировался вопрос уже в году, когда Европа, победив нацизм, могла считать себя свободной от тоталитарного кошмара.

Вопрос стоял именно так, с той оговоркой, что Бернанос был единственным — да, единственным, кто его поставил. Бернанос прожил восемь лет в Бразилии: Но легче ли дышится во Франции года, освобожденной от немецкого присутствия и лжи вишистов? Бернанос задумывается над этим еще до возвращения в Париж.

Вскоре он замечает в выражении лиц, словах, поведении соотечественников пугающий отпечаток пережитых лет. Имя этому состоянию духа — сделка с совестью. Если это женщины, им бреют головы, если это двадцатилетние парни-полицейские, их отправляют на виселицу. Повсюду витает душок подлой трусости.

Сквозь какую же стену предстоит пробиться слову, которое стремится лишь исполнить призвание всякого слова — просто сказать правду! Ибо речь идет о правде — резкой, так как она звучит в изолгавшемся мире, где с помощью хитрых уловок, при поддержке многоголосой пропаганды прикрывают каким-нибудь благовидным предлогом самые мерзкие деяния: Бернанос знает, чего стоит восстать против такого лицедейства: В мае года он узнает также, чего стоит стране десятилетие грез, навеянных сиренами национализма: Находящийся в изгнании писатель вновь вступает в борьбу.

Окончательно отказавшись от романного творчества, он превращает перо в оружие. Выступления в крупных бразильских газетах — свидетельства непримиримости, гнева и надежды — делают Бернаноса вдохновителем французского Сопротивления.

Рассеять лицемерную двусмысленность петэновской [2] политики, пробудить национальное сознание, возродить надежду — таковы цели, достойные этого борца. Во Франции — годов всё совсем иначе.

Теперь зло невидимо для простого глаза! Конечно, его сразу распознали отдельные прозорливые свидетели — Камю, Шар: Бернанос надеялся, что Освобождение Франции поднимет все силы духа против современного мира, который ни во что не ставит человеческую свободу и даже человеческую жизнь, так как одержим производственной гонкой и жаждой власти.

Но что видит писатель? Даже на его родине этот мир возвращается на круги своя, как будто ничего не произошло… Казалось бы, налаживание экономики, реконструкция, установление новых структур управления в разрушенной стране — работа самая невинная?

Но что станет с делом справедливости и возмездия после великого коллективного отступничества? Территория освобождена, размышляет Бернанос, но что происходит с душами людей? Казалось бы, гитлеровский тоталитаризм разгромлен, но разве умер дух тоталитаризма?

Разве граждане, ликующие оттого, что им возвращены выборы и референдумы, свободны от государства — послевоенного государства, чья власть безраздельна, пусть это и не слишком заметно?

Не перекрасились ли попросту поклонники диктатуры, предпочтя соблазну фашизма мираж марксизма? В самом деле, как раз тогда парижская интеллигенция бросается в объятия сталинского коммунизма, благочестиво закрывая глаза на существование по ту сторону железного занавеса огромных лагерей, где гибнут те, кто сохранил свободный ум, кто сопротивляется диктатуре партии… Как пробить стену молчания?

Этой отнимающей все силы борьбе Бернанос посвящает последние три года жизни. Он работает с непреклонной решимостью: Журналист, лектор — он использует любую трибуну: Разумеется, для Бернаноса статьи и лекции — средство обеспечить себя и семью, таков закон писательского ремесла, тем более если перо — единственный источник существования.

Перо кормит, но взамен отбирает жизнь. Писатель поистине исторгает эти страницы из своей души, порой на них ложится тень приближающейся смерти.

Если говорить только о лекциях, они могут показаться не столь значительными, как статьи, где блещет талант полемиста, которым Бернанос быть не хотел. В лекциях порой дышит энергия, вихрь неподдельной страсти правда, стремясь заразить ею слушателей, автор не скупится на всевозможные приемы , в другие моменты ход рассуждений как бы замедляется: Необходимо еще приспособиться к слушателю, последовательно уводя его от готовых схем мышления.

Требуется время и немало усилий, чтобы вернуть зрение этому слепцу, которого стараются держать в шорах невероятно активные силы конформизма государственная пропаганда среди них, пожалуй, наиболее откровенна. Местами здесь заметно и некоторое многословие.

Именно в таком свете и нужно их воспринимать: Бернанос не повторяет, он переписывает, заново формулируя то, что не дает покоя. Как в композиции, так и в плане анализа различия между ними существеннее, чем может показаться поначалу. Она пала, потерпев самое тяжкое в своей истории поражение, но, возможно, благодаря этому миллионы людей, ее далеких друзей в Латинской Америке или где-то еще, яснее поняли, какое место занимает она в мировой истории, в их сознании.

Унижение причиняет ей страдания, но без страдания нет искупления. Техника и человек вступили в беспощадную борьбу, но, по сути, Техника черпает силу в том, что ее пособником выступает аппетит самого человека. Однако скрытая схема доказательства, связанная с логикой лекции, основана на подчеркнутом неравенстве представленных сил. Благодаря технике современное государство получает самый невероятный инструмент власти — о таком не смел мечтать ни один тиран от начала времен.

На карту поставлено все: Против — в представленной здесь диспозиции — не выступает никто, почти никто. Логическим завершением становится призыв к сопротивлению и к победе, вопреки едва ли не очевидному сценарию. Она более мрачная, здесь зло предстает во всем его размахе и глубине: Речь идет о недуге духовном — и самом тяжком: Не стоит возлагать всю вину на разрушившие мир диктатуры, корни зла глубже, и в действительности за него в ответе общество техников, симбиоз государства и треста, который прекрасно приспособился к демократии, но преследует только одну цель: Этот принцип порабощения личности, извращая ее духовные основы, предельно жесток: Мы видим, что, хотя общий план и приемы в целом схожи гиперболизация противника, дисквалификация признанных героев, идет ли речь о Франции, католиках или призыве к мобилизации , лектор достигает здесь убедительности другими средствами.

Слушателю предлагается взглянуть прямо в глаза чудовищу, которое само испытывает страх: В первой версии, можно сказать, субъект отсутствует, во второй он обесценивается.

Третий вариант, где схема действия драматически перевернута и само зло превращается в субъект желания, воплощен в лекции, прочитанной в Сорбонне 7 февраля года. Эта лекция, менее тщательно проработанная с точки зрения формы вероятно, Бернанос сочинял ее в спешке , развертывается в основном в двойной плоскости, социолого-психоаналитической, как сказали бы сегодня.

Использование этих терминов требует осторожности, ведь взгляд лектора он сам это подчеркивает по-прежнему остается взглядом писателя, который к тому же рассматривает события истории сквозь призму христианской концепции человека.

Из этого двойного анализа следует, что вот уже более столетия человек, пользуясь машинами, утратил инициативу. Игру ведет мир техники, извращенный, в свою очередь, властью денег: Но чего он хочет? Такова отправная точка олицетворения, которое проходит сквозь весь текст, постепенно обгоняя простую диалектику, олицетворения технической цивилизации и — более глобально — современный мир.

Его союзник — наша покорность, он и не ждет от нас ничего другого. Его противник — наш отказ, если у нас еще хватит мужества и воли отказаться… Он хочет завладеть планетой, если только в приступе delirium tremens не уничтожит себя, а вместе с собой и человека в таких делах он непревзойденный мастер.

Слушатель, читатель чувствует себя на месте противника рокового героя, он поставлен в ситуацию чрезвычайную. Четвертая лекция, самая длинная Бернанос прочел лишь около двух третей написанного и наиболее продуманная, по времени предшествовала трем другим: В ней мы уже находим все темы, с которыми успели бегло ознакомиться, но здесь автор развивает их наиболее полно и, так сказать, с особым накалом.

Воображение романиста, тонкость диалектика, сила визионера, сплавленные воедино, превращают это выступление в необыкновенную пророческую речь, проницательность и смелость которой особенно поразительны сегодня, когда вчерашние иллюзии в значительной мере рассеялись. Здесь преобладают тревога и страх, но юмор не сдает своих позиций. И сразу же, будто масштабы угрозы этого требуют, яснее вырисовывается то, что мы назвали местом субъекта: Удивительно и знаменательно, что это место предназначено для двоих: Четвертый текст, как уже говорилось, создает атмосферу страха, дышит священным трепетом смерти, и в этом его убедительность.

Приправленная чудесным юмором, пронизанная своеобразной нежностью, она напоминает о том, что и в самые мрачные периоды истории последнее слово принадлежит не смерти. И здесь тон лектора столь же убедителен. Такова сила устного слова, пусть дошедшего до нас в письменной форме: Сегодня цивилизации необходима не только защита. Она должна беспрестанно творить, ибо варварство беспрестанно ее разрушает, и заключенная в нем угроза особенно сильна, поскольку оно делает вид, будто также, в свою очередь, созидает.

Худшая беда для мира в час, когда я говорю с вами, состоит в том, что никогда еще не было так трудно отличить созидателей от разрушителей, ибо варварство никогда не имело столь мощных средств, позволяющих ему использовать разочарования и надежды человечества, окровавленного, усомнившегося в себе и в своем будущем.

Никогда еще Злу не предоставлялся столь благоприятный случай притвориться, будто оно творит дела Добра. Дьявол, как никогда прежде, оправдывает прозвище, данное ему святым Иеронимом: Возможно, вас не слишком-то интересует мир, каким он будет завтра. А вот завтрашний мир проявляет к вам повышенный интерес. Вы, конечно, говорите себе: Будем надеяться, что внедритесь вы в него не так, как ягненок внедряется в волчью пасть. Пророк становится истинным пророком лишь после своей смерти, а до того момента с ним не принято особенно тесно общаться.

Я не пророк, но порой мне удается увидеть такое, что вроде бы видят и другие — но не хотят замечать. Современный мир переполнен бизнесменами и полицейскими, а ведь ему жизненно необходимо услышать взывающие к освобождению голоса. Свободный голос, как ни мрачно он звучит, всегда взывает к освобождению.

В голосе, взывающем к освобождению, отсутствует примирительная, успокоительная интонация; подобные голоса не довольствуются тем, что предлагают нам ожидать будущего так, как стоят на платформе в ожидании поезда. Будущее — нечто, нуждающееся в преодолении. Будущее не переживается, а создается нами самими.

Среди вас наверняка найдутся те, кто оказал мне честь прочтением моих книг, но, возможно, именно их-то как раз и надлежит немного успокоить в том, что касается моих намерений. Увы, нет ничего легче, чем впасть в заблуждение по поводу истинного содержания произведений здравствующего ныне писателя. И действительно, большая часть книг обретает свой истинный смысл лишь после смерти авторов.

Да, я слыву человеком крутого нрава, но это потому, что я люто ненавижу всякое насилие — и в первую очередь самый омерзительный его вид, тот, который под видом пропаганды сиречь организованной во всемирном масштабе лжи воздействует в наше время на умы. В былые времена во Франции существовала своя философская традиция; теперь же кому-то очень хотелось бы, чтобы осталась одна только французская пропаганда.

Когда миллионы людей с тревогой спрашивают себя: Тем самым французская интеллектуальная пропаганда на сегодняшний день часто оборачивается чем-то вроде передвижной выставки, какой-то рекламной организации на службе у определенного круга французских интеллектуалов, демонстрируя публике соответствующие феномены… Нет нужды представлять миру доказательство того, что Франция все еще способна мыслить, что она все еще располагает чрезвычайно достойной командой мыслителей. Мир задает себе вопрос — неважно, в двух словах или в ста: Порой меня клеймят не только за крутой нрав, но и за пессимизм.

Те, кто чересчур сильно желает мне добра, именуют меня пророком. Те, кто не слишком сильно на меня гневается, именуют меня пессимистом. Пессимист сходится с оптимистом в том, что вещи следует видеть не такими, как они есть.

Оптимист — это счастливый пессимист, пессимист — это обездоленный оптимист. Вы можете с легкостью представить себе эти два типа в виде комических масок Лоурела и Харди [4] … А вообще-то давайте говорить честно — у меня есть право утверждать, что я больше смахиваю на второго из них, нежели на первого… Чего же вы хотите? Мне хорошо известно, что среди вас есть люди исключительно порядочные, которые путают надежду с оптимизмом.

Оптимизм — это эрзац надежды, монополию на который присвоила себе официальная пропаганда. Оптимист одобряет все, принимает на себя все, верит во все; его добродетель — это прежде всего добродетель соучастия. Когда налоговая служба лишает его последней рубашки, участливый оптимист подписывается на какой-нибудь нудистский журнал и объявляет, что ходит нагишом из гигиенических соображений и что он никогда прежде не чувствовал себя таким бодрым.

В девяти случаях из десяти оптимизм представляет собой скрытую форму эгоизма, способ отгородиться от чужого горя. Оптимизм — эрзац надежды, с которым нетрудно встретиться везде, и даже — вот вам простой пример — на дне бутылки.

Однако надежду еще надлежит завоевать. Надежда достигается лишь на пути истины, ценой огромных усилий и ангельского терпения. Чтобы встретиться с надеждой, следует преодолеть чувство безнадежности. Тот, кто сумеет осуществить путешествие на самый край ночи, сможет встретить новую зарю. В моем представлении — и хотелось бы определенно, раз и навсегда заявить об этом — пессимизм и оптимизм суть изнанка и лицо одной и той же лжи.

Согласен, если больной с оптимизмом смотрит в будущее, он может вылечиться. Но оптимизм точно так же может свести его в могилу, если он побудит больного не следовать предписаниям врача.

Оптимизм — ложная надежда, к которой прибегают трусы и болваны. Настоящая надежда — добродетель, virtus, героический склад души. Высшая форма надежды — преодоление безнадежности. Однако одной лишь надежды недостаточно. А вот когда речь заходит о чрезвычайных обстоятельствах, с ваших уст автоматически слетают другие формулировки: Я утверждаю, что именно такой смелости и такой энергии ожидает сейчас от нас Франция.

Чтобы действовать, нам нужно набраться подобного рода смелости. Но и чтобы мыслить — тоже. О да, разумеется, страна, собирающая таким манером свои силы, не соответствует тому представлению, которое выработано по поводу объединенной страны болванами! Болваны воображают себе объединенную страну как сходку бравых ротозеев с засученными рукавами, которые сообща закусывают и пьют из одной бутылки. Но великий народ, объединяющийся во имя противостояния врагу, неизбежно вызывает у кого-то беспокойство, а кого-то и шокирует.

Великий народ не может сомкнуть свои ряды безо всякого риска. Великий народ смыкается вокруг своих элит — не вокруг той или иной социальной группы, но вокруг тех, кто намерен принять этот риск на себя. Риск мыслить и риск действовать — ведь мысль, не связанная с действием, недорого стоит, а действие, не поддержанное мыслью, вообще ничто.

Мышление великого народа — это его историческое призвание. Так что необходимо различать наше мышление и нашу мощь, поскольку нашу мощь оправдывает наше мышление. Если вы возьмете на себя труд поразмыслить над сказанным, то, быть может, придете к выводу, что я имел основания попытаться синтезировать все те частные проблемы, по поводу которых люди в наше время ведут жаркие споры и во имя которых завтра они примутся убивать друг друга.

Наша страна неизменно видела свое призвание в том, чтобы пытаться мыслить универсально. А нынешнюю Францию кому-то хочется превратить в своего рода посредника — как в плане внешней политики, так и в плане мышления как такового; посредника, который собирает со всего мира чаевые.

Я утверждаю, что у Франции есть и более важная миссия, чем выступать в роли посредника. Кризис охватил всю Европу. Но — скажу сразу — я полагаю, что подобного рода кризисы суть лишь отдельные проявления какого-то более глобального кризиса. Это не что иное, как кризис цивилизации. О, разумеется, когда я подвергаю суду всю европейскую цивилизацию, робкие умы в недоумении спрашивают себя: Только что завершившаяся разрушительная война и мир, который должен наступить, да все никак не настанет, нанесли серьезный удар по престижу Европы.

Стало быть, осуждать современную цивилизацию означает осуждать всю Европу? Но хотим мы этого или нет, уже тысячи людей в Европе и за ее пределами начинают осуждать эту цивилизацию. Я верю — всеми фибрами своей души верю в то, что моя страна не должна связывать свое призвание, подчинять свою традицию и свой образ мыслей той цивилизации, которая на самом деле скорее занята уничтожением всех духовных ценностей.

Полагаю, миссия Франции заключается в том, чтобы первой разоблачить эту цивилизацию. Полагаю, разоблачив ее, Франция снова сможет занять место духовного наставника и проводника — впрочем, она никогда и не теряла указанной роли, ведь никто не мог в этом смысле ее заменить.

Легко представить себе цивилизацию как убежище, как домашний очаг. Да потому, что до сей поры все цивилизации носили традиционный характер и являлись общим делом. А вот нынешняя цивилизация общим делом не является.

О да, разумеется, идеально справедливых цивилизаций не бывает. Но ведь и сами несправедливости в традиционных цивилизациях были как бы рукотворны, сработаны человеком вручную; то, что могли сотворить одни руки, могли разобрать на части другие. Однако так называемая современная цивилизация — это техническая цивилизация. Ее неправедное устройство сработано не вручную, а с использованием механизмов, и таким образом мельчайшая ошибка может иметь для нее непредсказуемые последствия.

Находящаяся на службе у неправды и насилия техника делает их особенно опасными. Есть опасение, что неправда в скором времени приобретет здесь тотальный характер — как и сама по себе война. Если вообще можно говорить о наличии у техники какой-то нравственности, то эта техническая мораль ни в коей мере не сможет походить на мораль традиционную, рукотворную.

Правда, существует, к примеру, техника оказания помощи неимущим, одержимым каким-либо пороком, всякого рода деградировавшим личностям. Но с точки зрения голой техники их простое физическое устранение стоило бы дешевле. Поэтому техника рано или поздно их уничтожит. На днях знакомый офицер — в свое время подвергнутый депортации — рассказал мне об одном эпизоде, свидетелем которого он стал в Германии, в том лагере, куда его интернировали.

Однажды утром в лагерь прибыли два эшелона с увечными немецкими солдатами. То были тяжелые увечья, и солдаты эти уже не годились ни для каких общественных работ — одним словом, по той или иной причине их сочли бесполезными. Собирали их по разным станциям, причем всякий раз торжественно трубили фанфары, а Красный Крест вдоволь снабжал их сигаретами и сигарами. Затем под предлогом того, что им якобы нужно принять душ, их группами по двадцать четыре человека затолкнули в газовую камеру — она тоже была украшена знаменами.

Вся операция заняла четыре часа. Свидетель этой жуткой сцены живет среди нас, и кое-кто из вас, возможно, уже слышал этот рассказ. Что касается меня, то я нахожу эту операцию с технической точки зрения безупречной. О да, я знаю, вы скажете: Но подобного рода техника витает в воздухе, коль скоро вдохновляющий и оправдывающий ее принцип уже более или менее закрепился в сознании людей.

Мы внутренне согласились с тем, что удел человека оказывается подчинен детерминизму экономических законов. А чем, скажите, заняты тоталитарные режимы, как не легким подталкиванием этой игры экономических сил — не с тем, чтобы нарушить ее течение, но, напротив, чтобы ускорить процесс — подобно тому, как акушер способствует скорейшему разрешению роженицы от бремени?

Разве это вызывает у нас какое-то особенное возмущение? Несколько лет тому назад, чтобы предупредить падение цен, американские производители вылили в реки тысячи литров молока.

Таким образом, если, исходя из подобной же экономической логики, пустить в расход некоторое количество детей — разве это помешает нам спать спокойно? Может, потомков наших не слишком-то удивит, что техника принялась устранять переизбыток детей, вместо того чтобы выливать многие литры молока в реку… Вы скажете мне, что за счет введения монополии на молоко подобного рода фактов, возможно, удастся избежать.

Ну и продолжайте так считать себе на здоровье. Людей морят голодом, чтобы они приобретали валюту. Вы думаете, продавать самих граждан — что-то принципиальное иное? Нам сильно недостает воображения. Нам казалось, что война года будет похожа на войну года. А потом мы решили, что война года будет похожа на войну го.

Так мы можем далеко зайти. Очень и очень далеко. Вы, например, полагаете, будто в мире будущего, где техники [5] смогут располагать той чрезвычайно мощной, почти безграничной энергией, которая именуется ядерной фактически речь идет об энергии самой Вселенной , вы продолжите вести тот же образ жизни, что и сегодня.

Да ведь вы же считаете вполне естественным — ввести на обычном заводе, производящем порох, строгую дисциплину. Неужели вы полагаете, будто вам позволят играть с атомной энергией, как ребенку позволяют играть со спичками? Неужели вы не в состоянии прикинуть, сколько понадобится всяческих контролеров, смотрителей и полицейских, дабы предотвратить возможные ошибки или же утечки опасного вещества? Сегодня Франции грозит наибольшая за всю ее историю опасность — и в то же время перед ней открываются наиболее грандиозные за всю ее историю возможности.

Вот она, истинная весть о спасении, которую мне хотелось бы разнести повсюду — если б только это было в моих силах. Часто обнаруживается, что от меня хотят услышать лишь вторую часть сказанного; но одно неотделимо от другого, во всяком случае, они образуют единое целое. Именно потому, что Франции грозит наибольшая опасность, перед нею открываются наиболее грандиозные возможности.

Вот что мне хотелось бы первым делом обосновать, прежде чем двигаться дальше. Вы видите здесь, перед собой, французскую цивилизацию. Вы видите перед собой ее завоевания. Да, на свете живут тысячи и тысячи людей, для которых французская цивилизация является своего рода убежищем, защитой, а точнее сказать, отчизной. Говорю об этом, потому что это правда. Я говорю об этом и предвижу, что некоторые из вас недоуменно пожмут плечами — те, кто и поныне убежден, будто я им в очередной раз попусту морочу голову.

На протяжении долгого времени эти миллионы людей ощущали, как над миром с каждым днем сгущается угроза угнетения и порабощения. Они не сумели бы уточнить суть этой угрозы, четко определить ее контуры; они воспринимали ее так, как стадо чувствует приближение грозы. Христиане видели, что угроза нависла нал Церковью и над всеми духовными ценностями христианства.

Остальные не помышляли ни о чем, кроме свободы. Но как те, так и другие представляли себе французскую цивилизацию как неприступную крепость. Ведь все знали о существовании французской философии, которую повсеместно путали со свободомыслием. Все знали о существовании французской традиции и великих деятелей Франции; нашей истории, проникнутой человечностью, и легенды о Франции, еще более человечной, чем история.

Была и французская армия, слывшая лучшей в мире. В году все эти миллионы людей разочаровались и во французском народе, и во французской армии; им внезапно открылось, какой опасности подверглось то, что им столь дорого; по тому ужасающему предчувствию, которое вдруг охватило их, они впервые в жизни поняли, что Франция не только занимает выдающееся место на мировой арене, но еще и не менее значительное место в их сознании; тем самым они вмиг осознали масштаб той надежды, которую они на нас возлагали.

Как вам известно, в теологии проводится разграничение между видимой и невидимой Церковью, между телом Церкви и ее душой. Тот, кто принадлежит телу Церкви, имеет право именоваться христианином и может претендовать на всевозможные привилегии, даруемые этим внушительным, двухтысячелетним зданием, апостолическим и римским.

Однако невидимая Церковь — это Церковь святых. Если Церковь святых — истинная душа Церкви, то видимая Церковь без нее остается лишенным души телом.

Я здесь не противопоставляю одну империю другой — как и теологи, отказывающиеся противопоставлять невидимую Церковь видимой. Я лишь утверждаю, что в мире живут миллионы людей, почерпнувшие из наиболее ценной составляющей нашей культурной традиции одно и то же традиционное представление о Порядке и Свободе и тем самым — почти не ведая того — приобщившиеся к нашей жизни, ставшие членами сообщества французов, и не в качестве неуклюжих подражателей или нетерпеливых наследников, но как сыны одной матери.

О, только не подумайте, что я имею в виду записных интеллектуалов, которые — на каких бы широтах они ни проживали — держат руку на пульсе всех парижских новостей! У французской культуры есть свои собственные зеваки. Меньше, правда, чем у американской, но тем не менее нельзя сказать, чтобы французская культура отпугивала от себя всех любителей обезьянничать. Я утверждаю, что в мире есть миллионы людей, которые в жизни не читали и никогда не станут читать книги господина Сартра и которые представляют себе Францию именно такой, какой представляли ее наши предки; которые хранят в своем воображении образ Франции, многими из нас уже утраченный — и так ничем и не замененный.

Разумеется, я не могу требовать, чтобы вы мне поверили на слово; не могу подтвердить свои высказывания какими-то доказательствами. Но вы ведь сами понимаете, что я не принадлежу к разряду политических или академических шутов и не являюсь торговцем фразами. Восемь лет я прожил в Южной Америке, куда — замечу в скобках — отправился по собственной воле в начале года; точно так же по своей собственной воле после разгрома Гитлера и окончания войны мои молодые сыновья оттуда уехали, чтобы поступить на военную службу.

Я вправе рассказать вам о жизни тех народов, которые мне хорошо знакомы. Мои сведения о них почерпнуты отнюдь не в литературных салонах и палас-отелях. Мы с женой и детьми жили вдали от больших и богатых городов на побережье океана, много дальше, чем конечные станции железной дороги. Повторяю это снова и снова, потому что это правда.

Повторяю, Франция присутствует в каждом из этих городков, название которых вы и на карте-то не сыщете; зато местный священник, нотариус, хозяин гостиницы, аптекарь и редактор местного еженедельника непременно беседуют друг с другом о моей стране и при этом выказывают почти религиозную серьезность образца поколения года, поскольку для них Франция остается либо старшей дочерью Церкви, либо орудием эмансипации рода человеческого — в зависимости от предпочтений каждого.

Ну да, сказанное может показаться вам нелепостью, но дело обстоит именно так — что я еще могу сказать? Вполне возможно, подобные персонажи будут выглядеть смешно в каком-нибудь кабачке на Монмартре, где шансонье без особых усилий начнут их подкалывать. Ну и что с того? В заметке "От издателя" Альбер Беген дал следующие пояснения:. Но, занятый работой над "Диалогами кармелиток", сраженный болезнью, которая станет причиной его смерти в июле года, он не смог осуществить свой план.

Осталась кипа рукописных тетрадей, отдельных листов, более или менее выправленных машинописных копий: Мы публикуем без внесения каких-либо изменений три лекции, прочитанные на Женевских встречах в сентябре года "Европейский дух…" , в большом амфитеатре Сорбонны в феврале го "Революция и свобода" и для монахинь, "малых сестер" Шарля де Фуко, осенью го "Наши друзья святые": Во время своих поездок с выступлениями Бернанос каждый день почти полностью переписывал прочитанную накануне лекцию, всегда ею не удовлетворенный, а кроме того, записывал отдельные фрагменты своих бесед со слушателями, постоянно что-то в них изменяя, предполагая затем включить их в сорбоннскую или в женевскую лекции.

Перед нами оказалось множество вариантов одних и тех же текстов, а также фрагменты рукописей, где первоначальный порядок часто невозможно восстановить. Мы приняли, думается, единственно возможное решение: Нам кажется, получившаяся композиция, где темы то чередуются, то возвращаются, не чужда методу, который Бернанос использует в своей публицистике например, "Униженные дети" или "Мы, французы".

Из одного раздела в другой переходят всё те же тревожные мысли, почти наваждения. Мы нашли нужным удалить лишь буквальные повторы, ни в коем случае не внося в тексты изменений или купюр. В Приложении публикуются некоторые начальные фрагменты и обращения к аудитории; они могли бы нарушить ход развития мысли в основном тексте, но в них вкраплены откровенные признания, которыми Бернанос делится со слушателями, поэтому мы не сочли возможным утаить их от читателя".

И в самом деле, Боже мой, для чего она нужна - свобода? Зачем существуют свободные или слывущие свободными страны - Франция и ее европейские сестры, для которых идеал свободы составляет главное наследие христианских народов старой Европы? Приписываемая Ленину острота, давшая название сборнику последних лекций Бернаноса, может показаться не такой уж актуальной в сегодняшнем мире, ведь демократические свободы худо-бедно прокладывают себе путь, хотя и остаются еще на земле обширные пространства, где под разными личинами царит рабство, недовольных бросают в тюрьмы, массы людей подвергаются идеологическому или экономическому гнету.

Он эмигрировал в сентябре года, в преддверии Мюнхенского сговора, считая атмосферу Франции нестерпимо удушливой для любого, кто мыслит свободно. Отказавшись от романного творчества, писатель превращает перо в оружие. Выступления в крупных бразильских газетах делают Бернаноса вдохновителем французского Сопротивления. Но легче ли дышится во Франции, освобожденной от гитлеровской оккупации?

Сборник статей "Свобода… для чего? Жорж Бернанос размышляет о проблеме коллективного отступничества и духе тоталитаризма, об утрате свободы в процессе порабощения личности государством; анализирует не только феномен носителя власти, но и феномен жертвы, находящей для себя алиби в непротивлении. Величайшая угроза свободе не в том, что ее могут отнять ведь потерявший свободу способен ее отвоевать , а в том, что люди разучились любить и понимать свободу.

Голос Бернаноса стремится встревожить сознание слушателя, обличая болезни современного мира.

© 2018 All rights reserved.